ГОВНО И ШОКОЛАД

О н л а й н - з а к у с о ч н а я: Пикантный, незабываемый вкус! Кризисный развлекательно-новостной блог.

«Отборный козий изюм» Захар Прилепин о Татьяне Толстой

Мы берем для рассмотрения творчество Татьяны Толстой (преимущественно книгу публицистики «Изюм. Отборное») не потому, что она интересна нам как автор. Но потому, что ее эссе являются, по сути, гимном либерализму. Отличительные особенности публицистики Толстой, пафос ее статей, очень емко отражают и пафос, и суть либерализма.

Читая публицистику Татьяны Толстой, вы не встретите ни одного нормального русского лица. Почти все русские люди, описанные Толстой, выглядят ущербно. Иных она, похоже, не встречала.
Первая учительница юной Тани, Валентина Тимофеевна — сущая мегера, «орет, стуча костяшками пальцев», всем своим видом корежа нежное детское мироощущение. Ну не повезло с первым учителем, всякое бывает. И с завучем не повезло — завуч появилась на той же странице: «толстая тетка… не человек, а слипшиеся комья». И с одноклассниками: на переменах Танечку заставляли ходить вместе с Володей, и она держала «его потную лапку, усыпанную бородавками». Танечка просто бредила от брезгливости, боялась, что «…скоро весь класс, весь «коллектив», все «дружные ребята» покроются бородавками…» (эссе «Женский день»). Толстая, без сомнения, адепт гражданского, индивидуализированного общества. Стоит сразу обратить внимание на то, с какой брезгливостью, обернув, как тухлую сельдь, в кавычки, она употребляет слово «коллектив».
Опустим школьные годы — все-таки девочка из хорошей семьи, утонченное восприятие, болезненное самолюбие — в детстве Тане явно был необходим индивидуальный подход. Но вот она повзрослела, и, казалось бы, должна, скажем так, стать добрей. По крайней мере, хоть изредка видеть в соотечественниках хорошее, симпатичное. Не видит. Листаем публицистику Толстой. Смотрите, вот появился некий «гражданин», естественно, он «по-плебейски» «пялится» куда-то (эссе «Лилит»). А вот «симпатичная бабушка с гноящимся глазом» (эссе «Ряженые»), далее Татьяна ее так и называет — «гнойная бабушка». Славная женщина — Татьяна Толстая, верующая, очень любит об интеллигенции и ее отличительных признаках поговорить. Вслед за «гнойной бабушкой» появляется «румяная сумасшедшая старуха», мимо пробегает. Других бабушек Толстая в «нашем» (как она любит говорить) народе, видимо, не замечала.
Особые чувства питает Толстая к детям. Вот она заприметила ребенка-попрошайку, играющего на баяне — «сажа и сопли образовали на личике черную корку» (эссе «Ряженые»). Уставший от домогательств Татьяны и ее друзей-голландцев, снимающих нищету на камеру, мальчик пытается убежать. Толстая зорко подмечает, что он двигается, «как краб». Баян тяжелый, понимаете ли. А вообще, как еще могут двигаться дети, взращенные «гнойными бабушками» и отцами-«плебеями» — только как «крабы». Естественно, в то, что мальчик нищий, Толстая не верит. Нарочно, поди, измазался соплями, сажей да играет себе в двадцатипятиградусный холод на баяне. Околеет за доллар (который, к слову, Татьяна со товарищи так ему и не дали).
Но веру в «свой» народ Татьяна не теряет. Много и с удовольствием Толстая философствует на тему гиблого и бестолкового российского менталитета в эссе «Вот тебе, баба, блинок!». Текст заканчивается следующим пассажем: «Босой оборвыш долго смотрит, разинув рот, в освещенные окна, за которыми нарядные дети водят хороводы вокруг рождественской елки. Кто знает, о чем он думает в этот момент. Может быть: «Эх, никогда мне так не повеселиться!» А может быть: «Буду трудиться в поте лица — тоже стану водить хороводы».
Сколь велика сила художественного слова… Умолчим о том, что Толстая безжалостно поместила выдуманного ею героя посреди зимы голыми ногами в снег (оборвыш-то — «босой»!). Ей самой и ее детям явно не приходилось голыми пяточками снежный наст утаптывать. Но поражает другое! По мнению Толстой, «босой оборвыш», глядя на веселящихся детей, должен понять, что только трудом заслуживают такую радость. Я так полагаю, девочка Таня уже с детства «трудилась в поте лица», зарабатывая себе деньги на елку и рождественские подарки. Только из скромности об этом умолчала. Только вот где трудиться этому «оборвышу»? Сколько, кстати, ему лет — 6, 9, 14? Куда ему пойти, по мнению Татьяны? В порнобизнес? Или стекла иномаркам мыть? Ну что вы?! Необходимо идти на нормальную работу. Сейчас, слава богу, детский труд разрешен с 14 лет. Это тебе не советский тоталитаризм. Глядишь, годам к тридцати «оборвыш» заработает себе на хоровод. Вот тогда и ухороводится до полного счастья. А пока ему писательница велела стоять и смотреть на окна, постигать сущность бытия… Читая этот восхитительный отрывок, я, вдохновленный Толстой, так и вижу продолжение описанной сценки. Открывается окно (душно в зале), и пред измазанным соплями и сажей личиком оборвыша появляется хорошее, тяжелое лицо писательницы. Она видит стоящего на цыпочках, дрожащего, наверняка уже простуженного мальца и говорит: «Холодно? Голодно? Трудись в поте лица, и всё тебе будет. Кто работает, тот не мерзнет». Окно закрывается, и слышен хорошо поставленный голос Татьяны: «Ребята! Прекращаем игры! Сейчас будет подан десерт!»

Читает «наш» народ мало, отмечает Толстая. Я не знаю, какой народ читает больше нашего. Может, Толстая в своих скитаниях такой народ встречала. Гоголя, например, согласно Толстой, «наш» народ «в упор не видит,— должно быть, оттого, что сам является его персонажем» (эссе «Художник может обидеть каждого»). Спустя сто страниц цитируемой книги Толстой «наш» народ «превратился в персонажа Зощенко» (эссе «Bonjour, moujik!»).
Таким вот и видится Толстой «наш» народ поныне — являет он собой нечто уродливое, сварливое и ленивое, Николай Васильевич начал его портрет рисовать, Михаил Михайлович закончил. На самом деле, и Гоголь и Зощенко о своем народе были явно иного мнения, чем Толстая. Да и не только они.
Народных представителей, описанных Львом Толстым или дедушкой Татьяны Алексеем Толстым, писательница никогда не видела. Если встретит Толстая русского человека, у него либо глаза гноятся, либо весь бородавками зарос. «Это ничаво», говорит человек, и как краб отползает в сторону. Барыня идет!
Сама Татьяна является персонажем то ли Гоголя, то ли Чехова. Где-то у классиков прошуршала платьем эта надменная дама с поджатыми губами, измученная не то изжогой, не то желудочными коликами, дала пощечину подвернувшейся дворовой девке… Такой и запомнилась. А теперь вот всплыла в темной проруби русской жизни. Уму-разуму учит темный люд, грязную сарынь.
Сарынь серьезно провинилась перед Толстой в 1917-м году, когда самой писательницы и не было еще. Согласно Толстой, революция — непростительный народный грех. До сих пор «наш» народ кнута за «учиненныя непотребства» просит, вырывается где-то у барыни. Я не буду пытаться обелить большевиков 20-х годов: много зверья водилось среди «интернационалистов»; время было дикое и кровавое. Автор этого материала ратует лишь за историческую справедливость.
Представления Татьяны Толстой о дореволюционной эпохе, как о «золотом веке» (так называется одно из эссе писательницы), кажутся мне малообоснованными, надуманными, литературными.
Вот так начинается вышеупомянутое эссе «Золотой век»: «Всем русским известна знаменитая ленинская фраза: «Каждая кухарка должна уметь управлять государством». Интересно, что он, ни разу в жизни не сваривший себе крутого яйца, мог знать о кухарках?..»
Здесь Толстая совершает подлог, поскольку приведенных ей слов Ленин никогда не произносил. В работе «Удержат ли большевики государственную власть» он писал: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством». Смысл несколько иной, согласитесь? Ленин не говорит, что — «должна». Напротив, он говорит — «неспособна». Заметьте, что цитирование Толстая предваряет снобистским: «всем русским известна… фраза…» Подобных ляпов у Толстой немало.
«А между тем в России была женщина,— продолжает Толстая,— чьему умению управлять своим маленьким государством Ленин мог бы позавидовать».
Далее Толстая подробно описывает таланты некоей Елены Молоховец, составительницы кулинарных книг. Попутно Толстая замечает, что «сам стиль жизни, воспринимаемый Молоховец как нечто само собой разумеющееся, давно канул в прошлое…», что перечисляемые кулинаром рецепты и советы (сытный завтрак, обед из четырех роскошных блюд и т.д.) были «рассчитаны на семью с обыкновенным аппетитом, среднего достатка». Пафос статьи, состоящей из перечислений изысканных блюд, прост — вот-де, как жили люди в старое время, да большевики пришли, отняли балык и устрицы у простого люда со «средним достатком».
Это похвально, что Татьяна, милая душою, изучает историю рубежа 19-20 веков по кулинарным книгам. Мало того, она уверяет читателя, что и русские классики, в числе которых и Чехов, и Щедрин, тоже достойно описывали те сытные годы, тот «золотой век». Оторопь берет меня, читатель. А может быть, Толстая не читала русскую классику? Страшно поверить. Возьмем упомянутого ей Чехова, который, согласно Татьяне «самозабвенно» описывал «поглощение еды», процесс, «буквально переходящий в оргию». Цитирую: «Николай, войдя в избу, увидел… с какою жадностью старик и бабы ели черный хлеб, макая его в воду… По случаю гостей поставили самовар. Он чая пахло рыбой, сахар был обгрызанный и серый, по хлебу и посуде сновали тараканы; было противно пить…». «И, вероятно, какая была бы прекрасная жизнь на этом свете, если бы не нужда, ужасная, безысходная нужда, от которой нигде не спрячешься!» — восклицает герой Чехова ниже. Повесть «Мужики», читали?
Упоминает Толстая и о «бесчисленных мемуаристах», которые отмечали в своих трудах сытность российского стола. Приведу цитату лишь из одного мемуариста начала века. А.Н.Энгельгардт, «Письма из деревни»: «Наш мужик-земледелец ест самый плохой пшеничный хлеб с костерем, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет…».
И не ведая о вышепроцитированном, в пастельных тонах описывает Толстая российское житие накануне революции: «…и нива колосилась, и трудолюбивый пахарь преумножал добро, и купец торговал мануфактурой и баранками, и Фаберже нес яички не простые, а золотые, и воин воевал, и дворник подметал, и инженер в фуражке со скрещенными молоточками строго и с достоинством всматривался в будущий прогресс… А русский чай был так хорош, что его подделывали завистливые иностранцы. Смотришь старые фотографии: боже! Богатство-то какое!»
Вот видите, к кулинарной книге еще и фотографии прибавились. Полный набор непредвзятого историка. Нет, никто не хочет оболгать дореволюционную Россию, — она действительно развивалась. Только не надо забывать, что если в начале царствования Николая II иностранцы контролировали 20-30% капитала в России, то к 1917-му — около 90%. За время царствования последнего царя Россия плотно засела в долговую яму — государственный долг России с 8,8 млрд. рублей в 1913 г. увеличился до 50 млрд. в 1917 г. Это был тупик, из которого необходимо было выбираться,— речь шла о независимости России, ни больше ни меньше.
Толстая беспрестанно произносит трескучие фразы, которые, по сути, совершенно бессмысленны, не имеют никаких логических обоснований, кроме вопиющей неприязни писательницы ко всему не вписывающемуся в каноны либерализма.
В 1917-ом, согласно Толстой, народ, «подталкиваемый под локоть Ильичом… разграбил… раздраконил все, что еще на земле торчало». Не буду оспаривать, скажу только, памятуя об упомянутых Толстой инженерах, прогрессе и промышленности, что к Октябрьской революции в России было 4 тысячи промышленных предприятий — это в основном то, что Россия построила за полувековой срок «либеральных реформ и надежд». А спустя двадцать лет, в СССР было уже более 20 тысяч предприятий. Как писал столь милый сердцу Толстой Зощенко: «…и смывшая деготь Русь из соломенной и деревянной стала железной. И нищая деревенская страна, перестроенная на новом коллективном основании, создала новое прекрасное хозяйство».
Подобного промышленного прорыва новое время не знает, прорыв этот беспрецедентен. Дореволюционной России подобные темпы и не снились. Собственно, на выстроенных в те годы (и позже) заводах и фабриках вот уже скоро пятнадцать лет паразитирует и нынешняя либеральная Россия. Ничего своего она практически не создала, пока только уничтожила 12 тысяч предприятий.

Наверное, яаще всего в публицистике Толстой упоминается имя Ленина. Сразу хочется отметить, что автор этих строк не является ортодоксальным ленинцем. Портрет Ильича не висит над моим столом, сам факт соратничества Ленина с русофобствующими интернационалистами, вроде Троцкого, весьма печален. Однако безосновательная и хамская тенденциозность суждений Толстой неприятна мне, как человеку уважающему историю России.
Концентрат ненависти Толстой к Ленину — эссе «Крутые горки». Написано оно только затем, чтобы с выражением пересказать содержание фильма «Телец» Александра Сокурова. С необыкновенным наслаждением Толстая описывает, как Ленин не мог «надеть штаны», как он в фильме «корячится», «ползет, как червь, как слизень» и так далее. Грешно, конечно, желать человеку зла — но я искренне хочу, чтобы Толстая испытала на себе то, что испытывает больной человек. Как она чувствовала бы себя, если бы ее (только на день! или на час! на десять минут!) хватил удар, и она не смогла бы «надеть штаны»? И остроумный неосокуров снял бы об этом фильм. О том, как муж Толстой ковыряется у писательницы в носу. И не менее остроумная писательница написала бы рецензию о том, как «корячилась» Толстая — «как слизень». Или как краб. Подобной низости не знала русская культура… Но русская ли это культура?
Не любит Толстая Ленина, это объяснимо. Много зла сделал он российскому барью. Толстая, правда, уверяет, что Ленин расстрелял «всех поэтов и провидцев». Можно ей ответить так: до 1924 года был расстрелян один поэт — Николай Гумилев, но и тот за участие в антигосударственном заговоре. Можно ответить иначе: возьми власть противники Ленина, они тоже бы не преминули пальнуть в Маяковского или в Багрицкого. Дедушка Татьяны — Алексей Толстой утверждал в свое время, что и Горького «аристократы» расстреляли бы, если б добрались до него. Алексею Толстому, нам кажется, виднее было, как очевидцу тех времен. Но «своим» Толстая простила бы расстрел поэтов, нет сомнений. В 1993-м, когда «первый президент» под аплодисменты либералов расстреливал Белый дом, топтал восставшую красно-коричневую Москву — там были литераторы. Там были журналисты газеты «Завтра». Был Александр Проханов. Был Владимир Бондаренко. Был Эдуард Лимонов. Заплакала бы о них Татьяна Толстая, разорви их всех снарядом? — ведь погибли тогда во имя торжества либерализма свыше двух тысяч человек. «Темное бормотанье газеты «Завтра»… — вскользь роняет в одной из своих статей Толстая. Для несведущих хотелось бы сказать, что в газете «Завтра» печатались не только вышеупомянутые Проханов и Бондаренко, но и Валентин Распутин, и Юрий Бондарев, историк Игорь Фроянов, академик, лауреат Нобелевской премии Жорес Алферов, большинство современных философов.
Важно отметить, что буквально вся русская философия последних десятилетий носит исключительно антилиберальный характер. При этом философы как крайне правого плана, так и крайне левого сходятся именно в тотальном неприятии либерализма. В то время как философии либерализма в России нет вообще! Отсутствует. Ни одного хоть сколько-нибудь заметного имени.
Итак, с одной стороны, сравнимый лишь с ситуацией конца XIX века подъем философской мысли (и пересекающихся с философией социологии и историографии), знаменующийся появлением десятков трудов современных мыслителей — возьмем хотя бы «Русскую трагедию» Александра Зиновьева, «Победы и беды России» Вадима Кожинова, «Искушение глобализмом» Александра Панарина, «Дисциплинарный санаторий» Эдуарда Лимонова, «Заговор» Сергея Морозова, «Русскую вещь» Александра Дугина, работы Гейдара Джемаля, Сергея Кургиняна, Игоря Шафаревича, Сергея Кара-Мурзы. А с другой… что с другой? Рассыпчатый, усохший и мелкий, но навязываемый с телеэкрана и с каждого лотка «Изюм», на которым взращивают поверхностное, как лишай, молодое поколение. И ничего кроме «Изюма»!
В то же время, крупнейшие мыслители современности в общественном восприятии являются выразителями некоей специфической, «узкой», «чрезмерно консервативной», в конечном счете, «ошибочной» точки зрения. Их имена либо замалчиваются, либо нарочито скандализируются. Книги их широким массам неведомы. Возьму на себя смелость сказать, что подобная ситуация отражает тотальный кризис русского национального мировосприятия. В каком-то смысле, мы перепутали Моську и слона…

Имеет ли Толстая хоть какое-то представление, о том, как складывался народный характер в нашей крестьянской стране? Она неустанно сетует, что русские «хотят работать, как в Монголии, а жить как в Леоне». Ну ладно, уговорила, русские не хотят работать, а Ленин не варил яиц, и даже не знал, кто их несет. Но разве Толстая работала в Монголии? Спросите у нее, чем преимущественно занимаются жители этой страны? Она и не знает, клянусь вам. Просто преподавая литературу в американском колледже, она почему-то решила, что может судить о чем угодно, унизительно отзываясь о целых странах. И о «своей» в первую очередь.
До какой степени неприязни к народу надо дойти, чтобы написать о русских: «Верят в крик, но не верят в ум. Вообще, две вещи не всегда пользовались почетом на Руси — ум и труд, что сказывается и в фольклоре, в пословицах, и в жизни». Я мог бы привести Толстой, явно имеющей о русском фольклоре самые туманные представления, сотни пословиц и поговорок, воспевающих ум и труд. Но надо ли ей это? У нее уже есть свое мнение. В свое время Толстая заметила брезгливо: «Всегда меня удивляла песня «Дубинушка», которая уже начинается с презрения, словно со скривленными губами поется: «Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину, а наш русский мужик, коль работать невмочь, так затянет родную «Дубину». Слушаешь и думаешь, почему же ты, голубчик, сам не изобретаешь за машиной машину?» (Прошу отметить это барственное — «голубчик»: «Что ты ноешь, мужик?» — «Хлеба хочу!» — «А ты работай лучше, голубчик!») Умные люди заметили Толстой, что процитированный ею текст сочинил не народ, а такой же барин, как и она, не мешало бы писательнице знать об этом — филолог все-таки.
Русский человек мечтает и желает уклониться от работы только потому, что он много веков работал так, как никакому немцу не снилось. Русские освоили огромную, в основном холодную и заснеженную часть суши, и моря вокруг этой суши, и ледники, и космос над страной, и три похода с Европы отразили,— подобных достижений ни один народ мира не имеет. Для любой нации хотя бы один подвиг из русской истории стал бы поводом для вечной чванливой гордости. Русские, скорее, стесняются своего величия и своего трудолюбия.

Сказанное выше о Толстой относится практически ко всем известным персонам либерального литературного бомонда — будь то Василий Аксенов или Юз Алешковский, Михаил Веллер или Георгий Владимов, Владимир Войнович или Даниил Гранин, братья Вайнеры или братья Стругацкие (по-моему, в каждой паре уже по брату умерло, вечная им память), Александр Гельман или Евгений Губерман, Михаил Жванецкий или Александр Кушнер, Эфраим Севела или Эдвард Радзинский, и так далее, так далее, так далее… Без сомнения, этот список могли бы пополнить покойные Юрий Левитанский, Сергей Довлатов, Булат Окуджава и Григорий Горин. В то же время собственно русские писатели, «левых» ли они взглядов придерживаются или «правых», явно не приемлют либерализм, буржуазная действительность им претит, чего никто из них и не скрывает. Возьмите любого известного русского писателя, — в так называемом «патриотическом лагере» и Михаил Алексеев, и Юрий Бондарев, и Леонид Бородин, и Василий Белов, и Борис Екимов, и Сергей Есин, и Егор Исаев, и Юрий Кузнецов, и Станислав Куняев, и Владимир Личутин, и Альберт Лиханов, и Евгений Лукин, и Юрий Мамлеев, и Юрий Поляков, и Валентин Распутин. Этот список могли бы пополнить покойные писатели Владимир Солоухин и Петр Проскурин, Дмитрий Балашов и Федор Абрамов, поэт Николай Тряпкин, раскаявшийся диссидент Владимир Максимов, последний гений двадцатого века Леонид Леонов, ну и, конечно же, Борис Примеров и Юлия Друнина,— как известно, оба литератора покончили жизнь самоубийством после распада Союза: просто не вынесли беды, обрушившейся на Родину. В той или иной мере либерализм не приемлют и «правый» Александр Солженицын (самый древний классик) и аполитичный Виктор Пелевин (самый молодой классик). Думаю, о взглядах Проханова, Лимонова, Бондаренко и напоминать не стоит. (Отметим, что в любых правилах есть исключения).
Всем известны либеральные взгляды некоторых литераторов русского происхождения, скажем Анатолия Приставкина или Евгения Евтушенко. В то же время писатель Андрей Синявский (он известен и как Абрам Терц) был одним из немногих, кто решился дать гневную отповедь безжалостным либералам 93-го.
В числе либералов числятся литераторы и других национальностей, скажем, Фазиль Искандер или покойный Чингиз Айтматов. В то же время откровенно антилиберальных взглядов придерживается Тимур Зульфикаров.
Еще более колоритный пример: возьмем классиков советской литературы — Виктора Астафьева и Анатолия Рыбакова. Первый — сибиряк, русский мужик; второй — еврей; оба честные солдаты Второй мировой. Первый в 93-м вместе со Львом Разгоном и Окуджавой призывал «раздавить гадину», истово ненавидел коммунистов, тяготел к западничеству. Второй расценил поведение Горбачева и Ельцина, как предательство Родины, и остался верен идее социализма.
Другой пример — крайне либеральных взглядов придерживается модный ныне русский писатель Виктор Ерофеев. С другой стороны, блистательный Дмитрий Быков, никогда не скрывавший своей национальности, уже в начале 90-х предупреждал «своих» — еврейскую общественность, что ей лучше устраниться от российской политики. Дмитрий Быков одним из первых понял очевидное: вечное диссидентство евреев рано или поздно вступит в противоречие с национальным самосознанием русских.
Однако, если говорить о тенденции, то все вышеназванные исключения, скорей, подтверждают правило. В целом оно сводится к следующему: российская литературная элита почти целиком состоит из представителей двух национальностей — русской и еврейской. Политические приоритеты двух национальных литературных групп разделены предельно четко: одна национальная группа объединяет т.н. патриотов, другая — либералов).
Я не буду искать философские или социальные причины такого положения вещей. Без сомнения, вечным торговцам и вечным странникам либерализм близок. Но основные причины, как мне кажется, здесь простые, человеческие, кровные. Русский народ для русскоязычных евреев не родной, его не слишком жалко. Согласитесь, что отца или жену соседа не так щемяще жалко, как своего отца и свою жену?
Таким образом, мы можем сказать, что либо Татьяна Толстая чужак в семье русских писателей, либо она «своя» в среде русскоязычных евреев, в силу того, что исповедует общие с ними взгляды на жизнь. Остановимся на втором.
В эссе «Частная годовщина» Татьяна Толстая красочно описывает разгар «демократических» реформ, 91-й год, ее в это время зачем-то принесло в Россию (тогда еще был СССР), причем вместе с семьей. Тут как раз в стране и голод начался. Красочно описывает Толстая поиски пищи, которые никак не могли увенчаться успехом, и не читать бы вам этих строк (нечего было бы рецензировать), не приди однажды в семью Толстых добрый волшебник — «…вечером, — пишет Толстая, — позвонил в дверь человек из Еврейского общества и втолкнул ногами и руками огромный, по пояс, ящик гуманитарной помощи… Человек поздравил нас неизвестно с чем, извинился неизвестно почему и ушел».
После чего Толстая и ее семья долго смотрели волшебнику вслед — он на лифте вниз поехал.
Вот так. «Свете тихий души моей, приносящий продукты еврей…» — можно такую песню сочинить. Одинокий волшебник, совершенно случайно из всего дома выбравший квартиру Татьяны Толстой… А чего он к Проханову не пришел? Чего не выбрал квартиру Бондаренко? Последнему, правда, в те же дни неизвестные повесили возле двери мешок с костями и пришпилили бумагу с надписью «Русская сволочь». Тоже, наверное, гуманитарная помощь?
Вообще советская эпоха для Толстой — черная дыра. Брезгливо глядя в черную дыру, Толстая различает 50 сортов компота от Елены Молоховец, яички Фаберже и больше ни черта. Чуть позже появляются «гноящиеся старухи», красные флаги и «дружные ребята» в бородавках и соплях. На остальное у Толстой аллергия. На собственного дедушку. На режиссера Эйзенштейна. На художника Петрова-Водкина. На полководца Жукова. Еще она хорошо знает, что историк Лев Гумилев дважды сидел, но книг его не читала. Если читала, то ничего там не поняла. Но она не читала. Ей это не интересно. Как ленивые и косные читатели выбирают книги только с картинками или с большим шрифтом, так же Толстая отбирает то, что близко ей по духу. Именно отсюда такая узость мировоззрения, отсюда такая,— в самом широком смысле,— пошлость суждений.

5 комментариев

Add a Comment
  1. сама толстая как писатель ничего из себя не представляет, все ее творчество вторично и третично, ну а амбиций хоть отбавляй…

  2. Да Вы сами-то, Захар, пишете не ахти. Не мешало бы поучиться вкусно писать у Татьяны Никитишны. Критиковать-то мы все умеем. Тексты Ваши с точки зрения филологии примитивны, говорю как специалист.

  3. Мерзкая писалка имхо

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


пять − один =

ГОВНО И ШОКОЛАД © 2008-2017